Ольга ПоповаГлавный редактор IT Manager
Новости рынка, редакционные обзоры, экспертные материалы и выпуски изданий. Выберите формат, который удобен вам.
ВК Дзен TG Max Email Подписка
И вот тут неприятный момент. Я тоже поймала себя на первой реакции. Ну… странно. Конечно, это не «караул, цивилизация погибла», а просто внутренний сбой картинки. Потому что Елена Троянская у меня в голове уже есть. Хотя, я, по понятным причинам, ее никогда не видела. Ни лично, ни на фреске с подписью «фото без фильтра».
Но почему я точно знаю, как должна выглядеть женщина, которой, возможно, вообще никогда не было?
Содержание:
Сцена вам не паспортный стол
Мы ведь спокойно принимаем куда более смелые условности. В Пекине могут играть Шекспира. В Сеуле — Чехова. В Сингапуре — «Трех сестер» на английском или китайском. И никто не требует, чтобы Ирину играла непременно русская дворянка с родословной, подтвержденной архивом, бабушкиным комодом и справкой из губернского собрания.
Более того, если это именно Чехов, а не вольная адаптация, китайская или японская актриса не говорит: «В Пекин! В Пекин! В Пекин!». Она говорит все то же бессмертное: «В Москву! В Москву! В Москву!». Потому что Москва у Чехова — не просто город. Это прекрасное «там», где наконец начнется настоящая жизнь. Ну то есть не начнется, конечно. Мы же взрослые люди и Чехова читали. Но мы это принимаем. Потому что понимаем правила. Перед нами театр. А театр с самого начала честно предупреждает, что все происходящее — условность. Вот этот человек будет датским принцем. Эта женщина будет русской барышней. А вот эта табуретка, простите, сегодня работает обрывом над морем. И вы, пожалуйста, тоже сделайте вид. Иначе вечер не получится.
С кино все сложнее. Особенно с большим голливудским кино. Особенно с Ноланом, который умеет так снимать бетон, пыль и человеческое страдание, что зритель начинает верить даже в то, чего в кадре нет. Такое кино продает не условность, а почти документальное ощущение. Вот она, реальность. Только дороже, красивее и с музыкой, от которой дрожат подлокотник, соседний ряд и остатки здравого смысла.
Кувалда в музейной витрине
И когда в этой «почти реальности» появляется темнокожая Елена Троянская, часть публики воспринимает это не как художественное решение, а как вторжение в музейную витрину. Это не таблички переставили, а витрину разбили кувалдой. Хотя, может быть, разбили не витрину. Может быть, просто тронули картинку в нашей голове.
Елена Троянская — не просто героиня мифа. Она культурная заставка к слову «красота». Та самая женщина, из-за которой, как принято говорить, в море вышла тысяча кораблей. И европейская визуальная традиция веками делала ей одно и то же лицо. Светлый мрамор, античный профиль, музейная прохлада, волосы из серии «так красивее для учебника».
Мы привыкли. А привычка — вещь наглая. Она часто представляется нам знанием. И тут из музейной витрины выглядывает совсем не Гомер, а наша привычка считать привычное правильным. Спор вроде бы о кастинге, а на самом деле — о праве на образ. Кто может быть «самой красивой женщиной». Кто имеет право быть мифом. Кто может запускать тысячу кораблей, а кто, по мнению комментаторов, должен довольствоваться тем, что его пустили в массовку у троянской стены.
При этом сама европейская культура никогда не была такой стерильной, какой она иногда выглядит на школьных плакатах. Возьмем Пушкина. Мы смотрим на его портреты и даже через несколько поколений видим след его африканского прадеда Абрама Ганнибала. И ничего. Пушкин от этого не стал менее Пушкиным, «Евгений Онегин» не потребовал срочной замены национальной прошивки.
Или Александр Дюма-отец. Автор «Трех мушкетеров» и «Графа Монте-Кристо» тоже плохо помещается в открытку про «чистую» европейскую культуру. Его отец, генерал Томас-Александр Дюма, был сыном белого французского дворянина и чернокожей женщины, находившейся в рабстве в Сан-Доминго. И что? Французская литература как-то выдержала. Стресс-тест. Уживется ли ИИ с системой традиционного образования Агент без прикрытия Антон Хаймовский: «ИИ-проекты закрываются, потому что экономику не посчитали до старта»
Культура вообще редко бывает прямой линией. Она больше похожа на семейный альбом, где все уверены, что «у нас такого не было», пока кто-нибудь не достанет старую фотографию и не спросит, кто это, и почему самый интересный человек в альбоме все это время прятался между «родней по материнской линии», и «не спрашивай, это сложно».
Но важно сказать другое. Не всякое первое раздражение — это сразу расизм, мракобесие и готовность выйти на площадь с факелом. Иногда это просто столкновение с собственной визуальной привычкой. Ты не ненавидишь актрису. Не требуешь запретов. Не пишешь в комментариях, что Гомер не для того ослеп, чтобы теперь все это видеть. Ты просто чувствуешь, что что-то не совпало.
И вот это «не совпало» стоит рассмотреть. Не чтобы себя наказать. А чтобы понять, кто там внутри нас так уверенно расставляет лица по ролям. Потому что внутри каждого сидит маленький хранитель музея. Вежливый, нервный, в жилетке. Он протирает пыль с привычных образов, поправляет таблички, следит, чтобы Чехов был с тоской, античность — с мрамором, красавица — узнаваемой, а все сложное не мешало экскурсии.
Иногда он полезен. Без него память превращается в склад реквизита. Но иногда ему надо сказать, чтобы он отошел от витрины.
Нейросеть и школьная картинка
Сегодня визуальную привычку формируют уже не только кино, музеи и школьные картинки. К ним добавился ИИ — быстрый, уверенный и не всегда понимающий, что именно он повторяет. Раньше визуальные каноны менялись медленно. Художники, театры, кино, учебники, музеи, обложки, школьные хрестоматии. Нужно было много лет, чтобы один образ стал «естественным», а другой — «странным». Читайте также
Агент без прикрытия Бизнес уже насмотрелся на ИИ, который отвечает на вопросы. Теперь ему интереснее понять, можно ли поручить системе реальные бизнес задачи. Не просто «найди информацию» или «сформулируй письмо», а «разберись в задаче», «выбери инструменты», «найди нужные данные», «подготовь результат», а в некоторых сценариях еще и «запусти операцию».
Теперь мы можем за секунду попросить нейросеть нарисовать Елену Троянскую. Античную красавицу. Современного руководителя. Британского ученого. Русскую дворянку. Будущее и т.д.
С промтом нейросеть справится. Вопрос в том, из чего она соберет ответ. Если модель наелась старых клише, она вернет нам старые клише. Только в высоком разрешении, с красивым светом и таким выражением лица, будто персонаж уже знает, что его сейчас обсудят в Telegram или в той самой заблокированной у нас соцсети с большой синей буквой, лайками-пальцами и статусом «всё сложно». Попросим «античную красавицу» — получим очередную родственницу мраморной Афродиты. Попросим CEO — получим уверенного мужчину в костюме. Попросим медсестру — скорее всего, женщину. Попросим депутата — ну вы поняли.
И это будет выглядеть не как предрассудок, а как объективный ответ машины. Хотя машина ничего не знает про объективность. Она просто очень быстро переваривает то, чем мы ее накормили.
Но ИИ может сделать и обратное. Он может расширить зрительную привычку. Не переписать прошлое, как боятся комментаторы, а показать, что прошлое, миф, красота, сила, ум, власть и героизм не обязаны каждый раз приходить в одном и том же лице.
Тут нет никакого волшебства. Не получится показать человечеству тысячу правильных картинок и к вечеру сделать его добрее. Но визуальная среда точно имеет значение. То, что мы видим снова и снова, однажды начинает казаться естественным. И здесь ИИ становится новым редактором воображения.
Раньше канон закрепляли художники, режиссеры, издатели, музеи и школьные программы. Теперь к ним добавляется генератор изображений. Он будет отвечать миллионам людей на вопросы о том, как выглядят красота, история, цивилизация, успех, опасность, свой и чужой. И очень может быть, что он будет отвечать не лучше нас. Просто быстрее.
Поэтому спор о Елене Троянской на самом деле не только о Нолане. И даже не только о Лупите Нионго. Он о том, кто сегодня управляет нашей визуальной памятью.
Мы привыкли думать, что канон — это что-то древнее, тяжелое, высеченное в камне. Но часто это просто набор картинок, которые достаточно долго повторяли. Мрамор был белым не потому, что античность была белой, а потому что так мы ее привыкли видеть. Елена была «такой» не потому, что мы нашли ее паспорт, а потому что века изображений сделали свое дело.
И да, первая реакция может быть простой и не очень удобной. Нет, ну все равно странно. Нормально. Пусть будет странно. Иногда именно с этого и начинается работа мысли. Не с правильного ответа, а с маленького внутреннего сбоя.
Главное — не останавливаться на нем, как на последней станции. Не превращать свое «мне непривычно» в «так быть не должно». Это разные вещи. Очень разные.
В конце концов, Чехова можно играть в Пекине, и три сестры все равно будут рваться в Москву. Гамлету все равно будет тесно в Эльсиноре, даже если у актера нет датского паспорта или внешности Смоктуновского. Пушкина можно читать, помня о его африканском прадеде, и он от этого не становится менее русским. Дюма можно любить, зная его сложную родословную, и мушкетеры не теряют ни шпаг, ни шляп, ни своей прекрасной привычки ввязываться в неприятности.
Может, и Елена Троянская выдержит актрису, которая не похожа на нашу школьную картинку. Вопрос в другом. Выдержим ли мы тот факт, что школьная картинка была не истиной, а привычкой.
А привычки, как известно, умирают трудно. Особенно если у них хорошее освещение, мраморный профиль и тысяча кораблей в поддержку.
